В избушке было голо, как на ладони. Только на стене висело дрянное тульское ружье, да в углу валялся татарский азям. Единственная лавка и стол в переднем углу составляли всю меблировку.
- Ну и дворец у тебя! - говорил Павел Митрич, отыскивая место, куда бы положить свою фуражку. - Не стесняешь себя мебелью-то...
- А на что она мне, ваша мебель: и так хорошо. Кому надо, так и моей избушкой не брезгует. Тоже и нас добрые-то люди не обегают, Пал Митрич...
- Вижу, вижу... Это мой хищник-то? - ткнул Павел Митрич на сидевшего у стола мужика.
- Он самый, Пал Митрич... Надо же и ему куда-нибудь деться, вот он и пришел ко мне.
- Так, добрый ты человек... А башкыра где подцепил?
- Башкыра? - переспросил Васька и, почесав могучий затылок, улыбнулся. - А это мой приятель будет... На байге-то тогда он самый оглоблей меня и хлестнул. И здоров же из себя, Пал Митрич, а мне любопытно... Вот чаем его накачиваю за ловкую ухватку, что Ваську умел садануть оглоблей... Илюшка, ты бы вышел из избы, а то Палу Митричу и глядеть-то на тебя обидно, - прибавил Васька, обращаясь к молча сидевшему хищнику. - Выдь на улицу да погляди, где у меня лошадь запропастилась...
Мужик покорно вышел из избы, пряча рваную шапку за спиной, точно он ее только что украл.
- А мы за твоими гусями пришли, - говорил Павел Митрич, довольный оказанной любезностью.
- Что же, доброе дело, а гуськи точно что есть... К самой мельнице третьева дни подплывали... Жирные они сейчас...
Рука у Васьки еще плохо зажила, и он обходился пока одной левой. Сегодня он имел вообще такой степенный вид, а кудрявые волосы были даже расчесаны и намазаны коровьим салом. Ситцевую розовую рубаху Васька как-то по-детски подвязал гарусным пояском, а на ногах у него красовались мягкие татарские сапоги с расшитыми зеленой бухарской шагренью задками. Вообще щеголь хоть куда, а деревенские бабы от Васьки "решились ума", как говорила Ульяна, качая своей маленькой головой. Держался он просто, но с достоинством человека, видавшего лучшие дни. За чаем сначала разговор плохо вязался, и Васька больше отмалчивался, разглаживая свою кудрявую бороду.